Издревле сладостный союз
Поэтов меж собой связует:
Они жрецы единых муз;
Единый пламень их волнует;
Друг другу чужды по судьбе,
Они родня по вдохновенью.

А. C. Пушкин

ФАМИЛЬНЫЕ МЕМУАРЫ: Рассказ

Романова Галина Александровна

Иван Сергеевич никак не мог решиться написать первые слова.
Жизнь его была длинной - почти восемьдесят лет. Много всего произошло за эти десятилетия. «Надо же, почти двадцать девять тысяч дней», - подсчитал он. В последние годы он всё чаще думал о том, что необходимо написать воспоминания. Однажды он попытался привлечь к этому свою младшую сестру Надежду, но та ответила: «Кому это надо! Пусть всё со мной в могилу уйдёт». Он и сам размышлял о том, кому это надо. Вспомнил, как иногда на память приходили какие-то слова отца или рассказы матери, как хотелось узнать точнее и подробнее об их жизни, а спросить уже не у кого.
Писать оказалось трудно. Было бы неправильно сказать, что он никогда ничего не писал: всё-таки учёба в техникуме, в авиационной школе военных лётчиков в войну, в педагогическом институте, работа в школе. Но сейчас Иван Сергеевич первый раз садился за литературное творчество, за мемуары. «Так с чего же начать? – подумал он, перебирая в голове приходившие на ум варианты названия для первой главы. И, наконец, решившись, своим летящим и в то же время твёрдым почерком вывел: «Истоки», - и с уверенностью подчеркнул этот заголовок.
«Впервые я увидел свет 21 февраля 1921 года в сельской больнице. Мать моя происходила из семьи…» - Иван Сергеевич, удивляясь себе, четыре или пять часов писал, почти не отрываясь. Сначала о родителях, потом перечислял своих дедов и бабушек, тёток и дядей. Имена, отчества, фамилии и черты родных всплывали легко и зримо, и нигде память не давала сбоя.
У Ивана Сергеевича уже были собраны портреты предков – те, конечно, которые удалось разыскать. Не было фотографии старшего брата матери Григория, который вначале работал в имении лесопромышленника и предводителя дворянства, потом, в Первую мировую, оказался в Сибири, после Февральской революции был избран в Государственную Думу и погиб в гражданскую войну. Не было фотографии дяди по линии отца - Фёдора, вступившего в отряд продразвёрстки и убитого в одном из рейдов. Четверо других братьев отца, заснятые на карточку вместе со своей сестрой Пашей перед самой Великой Отечественной, ушли на фронт, вернулся из них только один.
Писал Иван Сергеевич обычно по утрам, с четырёх до семи, чтобы никто не видел и не отвлекал, а ещё ему не хотелось, чтобы, заставая его за письменным столом, над ним, может быть, и по-доброму, по-родственному, но всё-таки подшучивали: «Писатель ты наш». Или того хуже: «Дед, сначала надо было знаменитостью стать, а потом за мемуары браться». Так было в самом начале, когда он раскладывал и разглядывал разные семейные архивные материалы. Теперь он прятал рукопись в нижний ящик письменного стола под вырезки из газет и журналов про авиацию. Вот и сегодня он сделал точно так же и пошёл завтракать.
Жена Екатерина Игнатьевна была единственной в семье, кто полностью одобрял его задумку. Она в разных жизненных обстоятельствах за прошедшие полвека супружества чаще всего поддерживала мужа, слегка приправляя эту поддержку оттенком снисходительности. Он прощал ей, благодаря своей интеллигентности, молчаливости и уравновешенно-тихому характеру, не только игривое подтрунивание над ним, но и сдержанное отношение к его роду. Желание показать детям и внукам достойность его, отцовской, фамилии – была ещё одной причиной, по которой он взялся за мемуары.
Он спланировал, что завтра наконец-то начнёт писать о событии, которое не очень хотелось вспоминать. Он уже успел черновики рукописи до этого места переписать начисто, а всё думал, стоит ли вообще об этом рассказывать, но решил, что ценность воспоминаний – в их исторической правде. Хотелось бы выглядеть значительнее, но было, как было. Так и надо писать! Решение уже было принято, но последние несколько дней Иван Сергеевич почему-то начал нервничать.
Да тут ещё пришло печальное письмо о трагической смерти его друга, тёзки Ивана из Молдавии, с которым они познакомились в годы войны и с тех пор дружили, бывали в гостях друг у друга. «На войне - не убили, а тут… В мирное время! Из-за только что полученной в банке пенсии! В подъезде собственного дома! Ударом по голове!» - Иван Сергеевич не мог успокоиться от этих мыслей. Ему было обидно и досадно, и чувства эти сжимали сердце.
Период, который он будет описывать завтра, был в его жизни переломным. Он связан с освоением дальнего бомбардировщика Ил-4 в школе ночных лётчиков. Иван Сергеевич расскажет о майоре, начальнике лётной подготовки, который говорил: «Пройдём курс подготовки и полетим бомбить Восточную Пруссию». Потом опишет назначение в учебно-тренировочный полк ночных бомбардировщиков. Там, девятого января сорок пятого года, это и произошло.
Был тренировочный слепой полёт по приборам (это когда специальная шторка закрывает стёкла кабины). Экипаж – три лейтенанта, он – командир. В какой-то момент начавшегося благополучно полёта вдруг раздался страшный удар, самолёт рванул в сторону. Как оказалось, из правого мотора валил чёрный дым, были видны языки пламени. Штурман и радист-стрелок отказались выполнить команду командира: «Покинуть самолёт!» Машину он посадил «брюхом» на снег почти у самого обрыва берега реки. Все остались живы. Погода была морозная, а ему в кабине стало жарко и на душе неуютно заныло. Помнит, как засосало под ложечкой и какая-то боль сжала сердце. Дружно закидали мотор снегом, пожар прекратился, а Ивана захватил почему-то непреходящий страх где-то в груди.
Опишет, как их нашли, как задавали вопросы, потом на аэросанях отвезли в часть. Командир полка объявил ему, старшему лейтенанту, благодарность за спасение самолёта и экипажа. Опишет, как обнаружил у себя под глазом красное выпуклое пятно - лопнувший от напряжения сосуд, оставшийся меткой на всю жизнь. А потом выявится главное: инфаркт…
Больше Иван Сергеевич никогда в жизни не летал, даже на гражданских самолётах, всегда ездил поездом.
Написать про свой первый инфаркт Иван Сергеевич не успел. Ночью он разбудил жену: «Сердце… Дай моё лекарство!» Вызванная тут же скорая помощь оказалась бесполезной. Екатерина Игнатьевна корила себя: «Как я не уберегла его? Сколько лет следила! Зачем отдала это письмо? Надо было бы без всех этих подробностей просто сообщить известие. А тут ещё эти мемуары пишет, по ночам не спит»…
На похороны собралась местная родня, приехали племянники из других городов, пришли соседи. Как это всегда бывает, печальная весть заставила бросить всех самые неотложные дела. Разговаривали обо всём, но меньше всего почему-то об Иване Сергеевиче. Екатерина Игнатьевна, растерянная и неприкаянная, бесконечно перекладывала какие-то вещи и никак не могла выбрать фотографию Ивана Сергеевича.
С кладбища, где всё прошло чётко и достойно: и почётный караул от военкомата дали, и прощальные залпы из винтовок прозвучали, – приехали в кафе. Ивана Сергеевича поминали хорошими словами. И не потому, что о покойниках плохо не говорят, а потому, что хорошим он был человеком. Говорили о его скромности. Много лет проработал директором школы, а даже голос повысить не может. Участник войны, имеет медаль «За победу над Германией», но таковым себя не считает, потому что в непосредственных боевых действиях на передовой не был: не успел. Учился летать, бомбы авиационные разгружал да на самолеты подвешивал, а ещё - аэродром охранял.
Заговорили о его задумке мемуары написать. Начал или нет? Где они? Помянули всех тех родственников, кого уже нет в живых. Выпили за здоровье тех, кто жив. Стали вспоминать разные семейные эпизоды, уходя всё дальше в «глубь веков». И тут вдова Ивана Сергеевича сказал: «А пойдёмте-ка домой, я вам его мемуары покажу».
Она достала папку с воспоминаниями Ивана Сергеевича из ящика письменного стола. Держать в руках не могла, передала дочери Татьяне. Татьяна начала было листать содержимое папки, но расстроилась и попросила: «Давайте почитаем. Кто-нибудь», - и посмотрела на присутствующих.
Они читали о том, что отец Ивана Сергеевича с восьми лет стал работать на заводе, куда его носил на закорках его отец. Они читали о своих предках, о малой родине. Иван Сергеевич рассказывал, как, став первоклассником, пропустил всю первую неделю учёбы, потому что не было обуви.
Они читали, как Иван Сергеевич, учась в техникуме, где занятия длились по восемь часов, ещё умудрялся зарабатывать деньги на оплату учёбы и заниматься в аэроклубе. Когда Иван Сергеевич учился под Киевом в лётном училище, началась война. Он описывал в своих мемуарах:
- На политучёбе мы задавали вопросы о войне нашему комиссару. Он отвечал, что война должна быть, к этому надо готовиться. Нам внушали, что Красная Армия самая сильная в мире. Нам говорили, что немцы концентрируют свои войска на границе. Перед рассветом 22 июня дневальный объявил подъём, начал кричать: «Тревога! Выходи строиться!» Все продолжали лежать и даже говорить: «Почему нас в выходной так рано поднимают, в такую темноту?» Тут включили сирену, её пронзительный вой и поднял курсантов. Сам начальник школы построил нас и повёл к складам, в которых хранились винтовки, боеприпасы. Но склады закрыты, на дверях висят огромные замки, завскладами в отпуске на выходной. Ключей нет. Дали команду сбивать замки. Нам выдали винтовки, патроны, стеклянные фляжки, бумажные мешки с сухарями и воблой.
Они читали всё дальше и дальше, переворачивая лист за листом, иногда комментировали написанное Иваном Сергеевичем, пока не дошли до последней страницы: «Встретили новый, 1944 год. В самой большой комнате второго этажа стояла ёлка, столы, сервированные посудой с едой, бочка с пивом и бочка со спиртом. После торжественной встречи Нового года начался банкет. Все позабыли про войну, веселились, дурачились, пели песни и плясали...»
На этом рукопись обрывалась. Не было в ней ничего пафосного, героического даже при описании войны. Делал то, что должен был. Еле отогревался в стужу после караула на аэродроме. Освоил полеты на трех типах самолетов. Получил взыскание (7 дней мыл полы) за просьбу отправить на фронт. Лежал в госпитале со страшными болями после ночной разгрузки 500-килограммовых бомб…
Молча сложили собравшиеся стопку листов, подровняли её, каждый хотел дотронуться, поучаствовать в этом, как будто дописать в мемуары что-то своё. Сверху лежал первый лист. На нём летящим и в то же время твёрдым почерком Ивана Сергеевича был выведен и подчёркнут ровной, как по линейке, чертой заголовок: «Истоки».